Обзорная статья в немецком «АРТ» про московское искусство
Добавить комментарий
Архив рубрики: Пресса о нас
Контркультура приходит — Siburbia
Контркультура приходит
Влад Тупикин
публицист, историк
Года четыре назад, готовясь к изданию очередного самиздатского журнала о контркультуре, я решил начать с опроса широкого круга заинтересованных товарищей — мужчин, женщин, трансгендеров и неопределившихся. То есть тех людей, кто чего-то, на мой взгляд, стоил как носитель смыслов и понятий, тех, кто доказал какое-то личное/коллективное качество в культурном производстве — художников, музыкантов, критиков и политических активистов (про них, последних, и года четыре, и год назад вполне можно было сказать, что они скорее занимаются каким-то сложносочинённым искусством, нежели политикой). Единственный вопрос, который меня тогда для начала интересовал: «Что такое контркультура сегодня?».
Надо ли говорить, что журнал тогда так и не вышел — начав с неправильного места — того, что неопределимо в условиях несуществования, я задал людям вопрос, на который у них либо не было ответа, либо им не хотелось на него отвечать (например, потому, что благодаря безусловному качеству их собственной «творческой продукции», они могли претендовать на определённо высокую полочку в рамках так называемой «большой культуры», или потому, что они упорно, несмотря ни на что, считали, что занимаются именно политикой — а не «всей этой дребеденью»). В ответ я получил не только молчание, но и добился несерьёзного отношения к моему проекту — и потому, что мой вопрос слишком невротизировал наиболее впечатлительных из них, и потому, что многим из них скорее хотелось просто предъявить результаты, нежели рассуждать о чём-то малопонятном и слишком концептуальном.
Не успев о несделанном серьёзно погоревать, я получил приглашение на съезд самиздатчиков в Минск, быстро собрал свои собственные «результаты» — несколько коротких статеек и эссе на тогдашнюю (лета 2008-го) злобу дня, как я её понимал, и поехал с ними в столицу Белоруссии. Минск был тогда одним из главных городов новейшего DIY-самиздата на постсоветском пространстве — и оставался им до начала тотальных репрессий, связанных с президентскими выборами 19 декабря 2010 года.
Уже там, на вписке, вместе с хорошей минской подругой, вместо того чтобы бухать или гулять на районе, мы сели к двум мониторам и до утра сверстали, вычитали и напечатали небольшой журнал.
И раздали его тем же вечером в библиотеке, после доклада, который меня попросили сделать.
С тех пор такими глобальными вопросами как определение контркультуры и её роли в нашей жизни я не занимался, а занимался локальными вопросами — скажем, делал какую-то самиздатскую газетку к всероссийскому сборищу анархистов и анархисток, либо пытался заразить идеей зиноделия знакомых подростков (и то, и другое — не очень удачно), в конце концов, участвовал в вытаскивании из тюрьмы знакомых активистов — в составе Кампании за освобождение химкинских заложников (и это как раз осенью 2010 года вполне удалось).
И когда всех нас накрыл декабрь 2011-го, я, конечно, обнаружил себя на Чистых Прудах, на Болотной и на Сахарова — почти во всё той же привычной мне компании художников, музыкантов, критиков и политических активистов, которых я неудачно вопрошал про контркультуру несколькими годами ранее. Теперь у меня к ним — и к себе самому — были совершенно другие вопросы: «Чего ты больше всего боишься по ходу движения?» — «Не западло ли участвовать в одних митингах с националистами?» — «Как сделать так, чтобы протесты не заглохли после 4 марта?» — все эти вопросы я им (и себе) и начал задавать, причём не просто так, а для публикации в маленькой самиздатской газете «Воля». Задуманная в декабре 2011-го, уже с середины января 2012-го она распространялись на всех крупных акциях в Москве, начиная с традиционной антифашистской демонстрации 19 января, а также 4 февраля и 26 февраля, 5 и 10 марта, 1 и 6 мая и т.д. (В скобках отмечу: застав в сознательном возрасте предыдущее общественное пробуждение в 1980-х, я сознательно же решил использовать имя одной из стародавних анархистских газет, к которой имел отношение при Перестройке и после, на ходу переформатировав её из строго анархической в «газету свободомыслящих людей»).
Отличная художница Виктория Ломаско рисовала для «Воли» репортажи с политических акций, дизайн делали тоже неслабые люди (один из них — художник Николай Олейников), поэты Кирилл Медведев и Роман Ос(ь)минкин писали актуальные политические комментарии, в проекте были задействованы также музыканты, журналисты, переводчики, социологи и даже историки — главное, чтобы далеко не удалялись от пышущей жаром современности.
Ни разу за все полгода с лишним никому из нас не приходило в голову опубликовать в «Воле» стихи или поместить рецензию на кино, проанонсировать выход музыкального альбома или альбома фотографий.
И не потому, что всё это выпало из сферы нашего внимания, а потому, что голая политика участия, ежедневный активизм казались куда более важной составляющей. При дефиците средств (а значит, при дефиците краски, бумаги и, в конечном итоге, объёма и тиража нашей маленькой газеты) именно они заполняли собой всё — и в жизни, и на газетных страницах.
Обложка третьего номера журнала «Воля»
Совершенно не думая ни о какой такой контркультуре, дней десять назад я привычно кинул в рюкзак пачку июньского номера и поехал на очередной вернисаж в «Артплэй» — Таня Волкова отмечала открытие выставки «Тишина — это смерть» концертом групп, неравнодушных к этой самой политике участия. В общем, только это и оправдывало в моих глазах временное отвлечение от участия в ассамблеях, чтения лекций и их подготовки для #ОккупайАбай или как его теперь лучше называть… На вернисаже я ожидал увидеть всё тех же — художников, музыкантов, критиков, давно бывших или недавно ставших политическими активистами, а также политических активистов, издавна не чуждых каким-то художественным практикам, либо причастившихся к ним на массовых митингах зимы и весны, словом — я ожидал увидеть читателей и авторов своей маленькой альтернативной политической газеты, фактически самиздата тиражом в несколько сотен или, когда совсем нет денег, в несколько десятков копий.
На первом этаже в пространстве, организованном усилиями Тани Волковой, действительно играли группы, на стены проецировалось видео — то ли активистское, то ли художественное, так сразу и не поймёшь, а на втором этаже размещался «архив» — там можно было послушать через наушники и посмотреть на мониторах старые записи Цоя и Летова, а также полюбоваться на перестроечный бумажный рок-самиздат под стеклом витрины. Один из журналов двадцатилетней давности, так много когда-то значивший для меня и, вместе с тем, как раз тот, про который я, признаться, ни разу и не вспоминал в последние полгода, дожидался меня среди всех этих «Ур Лайтов», «Ура-бум-бумов» и почему-то «Сдвигов» (в тесте на логику из серии «вычеркни лишнее» вычеркнуть нужно, разумеется, полуофициальный «Сдвиг»).
Журнал этот назывался попросту: «Контркультура».
Секунду ещё я похлопал глазами, посмотрел на витрину, а потом глянул вниз. Там была толпа моих знакомых и незнакомых художников-музыкантов-активистов (незнакомых стало больше, вообще, людей серьёзно прибавилось)… И тут я понял внезапно, что определение того нового качества — и того нового, складывающегося сообщества, которое я замечаю в общественно-культурной среде (на митингах, на вернисажах, на дискуссиях у Абая, на концертах и т.п.) как минимум с ранней весны, — конечно же, именно таково.
Контркультура разлита в воздухе, она — в наших акциях, наших работах, наших словах и делах, в самом нашем способе жить и предъявлять себя друг другу и миру.
И именно поэтому теперь тоже совершенно не надо спрашивать, что такое контркультура сегодня. Это и так все уже знают.
А кто не знает, тот воткнётся не сегодня, так завтра, и сам, сама, само станет её действенной живой частью.
И, чёрт побери, не отвечать на такой вопрос значительно приятнее и полезнее из-за того, что ответ всем известен, а не по той причине, что никому не понятно, о чём же мы говорим.
Тишина это смерть — Медведь
Тишина – это смерть. Герман Виноградов, Матвей Крылов на выставке в Art-play
19 июня, Artplay в Сыромятниках. Выставка “Тишина – это смерть. Art, Protest, Rock’n’roll. 1980–2010-е”.
Традиция протеста в русской музыке и актуальном искусстве появилась не только что. Ниточки тянутся в начало 80-х, во времена Курехина, Летова и Мамонова. Вся история русского рок-н-ролла — протестна, несмотря на то что там нет или почти нет прямых политических лозунгов.
Все-таки настоящий протест не в этом. Русский андерграунд был бунтарским по своему духу. Он противопоставлял себя не столько советской власти, сколько массовому обществу, которое тогда было не менее интернтным и косным, чем сейчас. А сейчас — не менее, чем тогда.
Об этом кричит буквально каждый экспонат выставки. И видео с Курехиным, выпускающим на сцену куриц. И самодельные обложки на кассетах диких сибирских панков. И серьга в ухе мальчика Бананана. Все это против правил. И за все это приходилось расплачиваться.
В девяностые и нулевые было полное ощущение, что протестное искусство скончалось. Музыканты вышли на стадионы, чтобы нравиться. Их песни звучали в многочисленных радиоэфирах и на ТВ — чтобы нравиться. Актуальные художники делали всякие прикольные и модные штуки, чтобы опять же нравиться. Ну и заработать, конечно.
Так прошло двадцать лет. И вдруг выяснилось, что традиция никуда не исчезла. Появились бескомпромиссные Pussy Riot, вылезли со своих репетиционных баз десятки, если не сотни молодых и сердитых людей с гитарами. Они играют где придется и не просят за это денег. Они пишут на злобу дня, не ждут всемирной славы и очень остро реагируют на то, что происходит здесь и сейчас. «Бунт прямо здесь», — поет группа «Аркадий Коц». Да, они хотят бунта.
И есть какая-то высшая логика в том, что сегодня тот же «Аркадий Коц» выступает на одной сцене с героем 80-х Василием Шумовым. Все продолжается, традиция жива, причем сильно помолодела. На выставке есть одна любопытная инсталляция с подписью: «Из детского сада — на баррикады!» Сегодня взрослеют рано.
Но и стареют позже. Художник Герман Виноградов, который выступал когда-то с Курехиным, выдал перед камерой «Медведя» такой перфоманс, что о старости не может быть речи. «Тихо должно быть в городе!» — орал он, потрясая перед оператором ржавыми железяками. Было довольно громко.
Тишина многих устроила бы. Она безопасна, комфортна, не раздражает. В тишине можно делать деньги, в тишине можно быть никем.
Вот только не будет никакой тишины, это уже понятно.
Ян Шенкман
Бунтарям здесь место — Известия
В галерее Artplay прогремела выставка «Тишина — это смерть»
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Алексей Певчев
Собрав под одной крышей образцы контркультурного творчества, организаторы решили обозначить вышеуказанную концепцию, пронесясь сквозь время и пространство. Взяв в качестве исходной точки «новую волну» 1980-х и оттолкнувшись от арт-группы «Мухоморы» с их «Золотым диском», курехинской «Поп-механики», «Новых художников», и сквота «Детский сад», они выявляют бунтарскую составляющую художественного процесса, которая, за кажущейся политической подоплекой, на самом деле, часто была вызвана обычным желанием повалять дурака. Пускай и в весьма экстравагантной манере.
Первый этаж посвятили музыкальным арт-проектам нулевых и десятых годов. Работы провокаторов из «Кровостока», поп-группы «Двери», «Панда-театра», инсталляции Ивана Бражкина и группы Electroboutique — все они в равной степени тешат взор, все в меру провокационны. Вот только для тех, кто пережил панк-перформансы 1990-х и не понаслышке знает жизнь художественных сквотов и галерей тех лет, вряд ли станут откровением клипы, демонстрирующие акт мастурбации или импровизированного музицирования в компании бомжей.
Приятным оазисом смотрится здесь раздел, посвященный Егору Летову, с умилительной крепостью из кассет с записями магнитальбомов «Гражданской обороны». О протестной составляющей здесь напомнили редкие экспонаты. Ряд клавиш «Голос свободы», при нажатии на которые на экране возникают популярные лица из ТВ, возможно, и должны нести протестную идею, но достигнуть хоть какого-то эффекта получается разве что при исполнении «Собачьего вальса».
Собственно, главный и, пожалуй, самый жесткий раздел выставки посвятили группе Pussy Riot. На экране разворачивается один из перформансов, на стенах комиксы — описания нынешнего совсем уже не творческого пути девчонок, ставших жертвами одного из самых позорных конфликтов между художником и юриспруденцией.
Второй этаж выставки назвали «Музыка протеста». Охватываемый период — 1980-1990-е рассказал о золотом периоде российского рока. Большинство материалов предоставлены бывшим сотрудником московской рок-лаборатории, коллекционером всяких музыкальных редкостей Александром Агеевым.
Самиздатовские журналы «Урлайт» и «Контркультура» соседствовали со «Сдвигом». Редакции этих журналов откровенно враждовали, но сейчас издания спокойно сосуществуют рядом, хотя авторы до сих пор к согласию не пришли.
Отдельный стенд посвящен самиздату магнитофонному. Обложки запрещенной группы ДК, выходившие из под пера художника Владимира Родзянко, когда-то наклеивались на магнитофонные бобины. Как результат перемен — ряды конвертов первых виниловых пластинок, вышедших на первых независимых фирмах грамзаписи.
Из самых хронологически молодых на этаже показывались плакаты арт-группы «Корабль» — клубной формации, возникшей на базе Дома художников на Верхней Масловке, больше имеющей отношение к эстетике пития, чем борьбы.
Куратор выставки Татьяна Волкова в московской арт- и рок-тусовке — фигура известная, и для нее подобные экспозиции не в новинку. Волкова уже выступила в поддержку арт-группы «Война» и проводила выставки и акции подобной тематики.
На открытии выставки сыграли группы «Тараканы!», «Центр» и др. У музыкантов этих групп разные социальные воззрения, но общие взгляды и четкая позиция. Редкое качество по нынешним временам.
Тишина — это смерть — TimeOut
История протестного искусства от «Мухоморов» и «Поп-механики» Сергея Курехина до конспираторов из группы «ПГ» и Pussy Riot.
Настоящих буйных, не способных ни гражданские чувства сдержать, ни удержаться в пределах своего художественного подвида, не так уж и мало. Специализирующийся на активистском искусстве бесприютный «Проект ЖИР» совместно с виртуальным «Партизанским музеем» собрал всех нарушителей спокойствия: от потерпевших от советской еще власти, беззаконно отправленных в армию «Мухоморов», ярко расцветавших в перестройку питерских «Новых художников», группы «Среднерусская Возвышенность», не знавшей пределов «Поп-механики» Сергея Курехина до новеньких видео Дмитрия Булныгина, свежих шаманских выступлений Германа Виноградова, работ конспираторов из группы «ПГ». Мешая изобразительную продукцию с музыкальной, позаимствовав название у американских пацифистов, куратор Татьяна Волкова строит свою историю как академическое исследование — в строго хронологическом порядке, аккуратно вписывая разнообразно одаренных отечественных творцов в мировую историю протестных художеств. И только веющие над страной враждебные вихри да сидящие в тюрьме в ожидании суда Pussy Riot не позволяют в полной мере насладиться карнавалом.
«Тишина — это смерть» — Коммерсантъ Weekend
«Тишина — это смерть»
Выставка, открывающаяся в центре Artplay, посвящена довольно эфемерному пограничному пространству между современным искусством, поп-музыкой и политическим активизмом. Необходимость описания, фиксации и защиты этого пространства стала особенно острой благодаря деятельности Pussy Riot. В обсуждении этой группы еще недавно постоянно звучал вопрос, что они такое: панк-группа, художественный проект или политическое объединение, ничто из перечисленного или все сразу? Именно пограничность делает такого рода практики одновременно бездомными и очень сильными. Родились они не сейчас. «Тишина — это смерть» описывает историю этой «ничьей земли» за последние два с половиной десятка лет: героический концептуалистский рок «Среднерусской возвышенности» и тотальный жизнестроительный перформанс курехинской «Поп-механики», чернушный хип-хоп «Кровостока» и кабацкий междусобойчик группы «Корабль» (обе поначалу были досужим развлечением компании художников), наконец — музыкальный активизм позднего Василия Шумова (лидера группы «Центр», перешедшего от концептуалистского абсурда к яростному антиглобализму), группы «Аркадий Коц» и, конечно, Pussy Riot. Эксперименты самих художников с музыкой здесь сочетаются с работами в поддержку музыкантов, занимающихся политическим активизмом. Понятно, что представить эту трудноохватываемую сферу в форме выставки не так легко, «Тишина — это смерть» состоит скорее не из самих произведений, а свидетельств — афиш, обложек и прочих архивных документов, текстов, записей. Но на открытии 19 июня будет концерт с участием многих героев выставки и еще некоторым количеством художников-музыкантов, вроде отличной группы «Голый повар», поющей о том, что «мой член — сторонник перемен».
Artplay, с 19 июня по 1 июля
Игорь Гулин
http://www.kommersant.ru/doc-y/1953852
http://www.kommersant.ru/doc-y/1953852
Во весь протестный голос — Коммерсантъ
Во весь протестный голос
«Тишина — это смерть» в ARTPLAY
В центре дизайна ARTPLAY открылась выставка «Тишина — это смерть. Art. Protest. Rock`n`roll. 1980-2010s», сделанная «Проектом ЖИР» совместно с «Партизанским музеем», то есть, попросту говоря, куратором Татьяной Волковой. Актуальное искусство редко когда звучит — в прямом и переносном смысле — так актуально, считает АННА ТОЛСТОВА.
Концерт на открытии продолжался часов шесть: новые герои нашего времени, прежде всего «Аркадий Коц», прогремевший на весь интернет хитом «Стены рухнут», спетым в автозаке, сменялись еще вполне живыми и бодрыми классиками — Василием Шумовым, Германом Виноградовым и человекомашинным дуэтом Алексея Шульгина и 386 DX. Напоследок ударно тряхнули стариной ветераны из «Среднерусской возвышенности». В коротких промежутках пробивался издевательский «Voice of Freedom» — новый интерактивный сэмплер группы Electroboutique и Сергея Касича, объединяющий белоснежные клавикорды с телевизором, где можно выбрать любую говорящую голову — хоть президента, хоть Ксению Собчак, и сымпровизировать какофонию из их реплик, пользовался большой популярностью у публики. Во всяком случае затмевал знаменитое «Протестное караоке» Ивана Бражкина, предлагающего подпевать кричалкам демонстрантов всех стран и народов. Впрочем, все интерактивные агрегаты, все идущее в режиме нон-стоп музыкальные видео и даже живой концерт порой перекрывали звонкие голоса Pussy Riot: клип «Освободи брусчатку!» по мотивам выступлений панк-феминисток в московском метро и на крышах троллейбусов крутили в отдельном зале «трибьюта», заполненном плакатами, лозунгами, объектами и клипами с акций в поддержку группы.
Готовить выставку об истории революционного альянса современного искусства и рок-музыки в России куратор Татьяна Волкова начала примерно год назад, когда завершалась работа над другим ее «протестным» проектом — фестивалем «Медиаудар» из параллельной программы 4-й Московской биеннале. Тогда Pussy Riot еще и в помине не было, но теперь они невольно стали хедлайнерами «Тишины» и, сидя за решеткой, внесли раскол в ряды предполагаемых экспонентов. В одной выставке с Pussy Riot наотрез отказались участвовать «»Ди папл» под фанеру» в составе Бориса Матросова и Александра Петрелли, а также звезда «Мухоморов» Константин Звездочетов. С «Мухоморов», анфан террибль московской художественной сцены 1980-х, умело прикидывавшихся рокерами, должен был начинаться проект: по преданию, их ернический «Золотой диск» стал последним запрещенным в СССР альбомом. Остальные «мухоморы» между тем от участия не отказались. Из «Золотого диска» вырезаны все звездочетовские партии, а видеокартинка с великолепной пятеркой подретуширована: Свен Гундлах, братья Мироненко и Алексей Каменский по бокам, а фигура «отказника» в центре заменена аппликацией с изображением златоглавого храма Христа Спасителя.
«Тишина» распадается на две части — актуальную и историческую. В актуальной — сегодняшняя музыка баррикад, та, что гуляет видеоклипами по свободному сетевому пространству, иногда заходя на выставки таких кураторов-радикалов, как Андрей Ерофеев, поскольку «ПГ», «Бомбилы» или «Дрисня и Голые Алсу» — группы все же не музыкальные, а художественные. Тут попадаются и настоящие шедевры вроде «Демонстрации анархистов 1 мая 2008 года» Дмитрия Булныгина, но в целом у каждого клипа по отдельности протестное содержание обычно важнее формальных достоинств. Однако собранные вместе, в синхронной пульсации экранов и вен, они кричат о том, что страна чего-то ждет, как в эпоху Виктора Цоя. Историческая же часть рассказывает главным образом о группах 1980-х, созданных самими художникам или при их активном сотрудничестве — от «Мухоморов» и «Среднерусской возвышенности» до «Кино» и «Поп-механики». Здесь можно увидеть нью-вейверские объекты, наряды, афиши и задники вроде покрытой соцреалистической мозаикой и фреской бесструнной гитары Сергея Воронцова или тряпицы в граффити «Новых художников» — этот богемный антураж знаком широкому зрителю по соловьевской «Ассе». Как таковое московское и ленинградское художественное рок-хулиганство предперестроечных и перестроечных лет немногим отличалось от того, что происходило тогда же в нью-йоркских «виллиджах». Но ярость, с которой умирающий советский режим набрасывался на молодежную контркультуру, о чем свидетельствует архивная подборка разного рода запретительных циркуляров, придавала серьге в ухе мальчика Бананана политический смысл. Концертные фотографии и обложки альбомов «обыкновенных», не художественных, рок-групп того времени лучше всяких политических аналитиков говорят, что стилистические разногласия с властью готовы были превратиться в общественную энергию, сказавшую этой власти «прости» в августе 1991-го. Параллелей между «теперь» и «прежде» «Тишина — это смерть» специально не проводит — они напрашиваются сами.
Авторские страницы
Протестный звук — Независимая газета
Протестный звук
В ARTPLAY говорят и показывают, что «Тишина – это смерть»
Взгляд посетителей прикован к видеопроекции. Фото предоставлено пресс-службой Центра дизайна ART PLAY |
Музыка vs протест – ключевые слова выставки, организованной Проектом ЖИР, Центром дизайна ARTPLAY и Партизанским музеем. Подзаголовок «Искусство. Протест. Рок-н-ролл. 1980–2010-е» сталкивает политические манифестации, арт-объекты и музыку, которая становится связующим звеном – ведь на нее всяк реагирует, и часто бессознательно, на эмоциональном уровне. Подборка обложек андеграундных пластинок сменяется видео музыкальных выступлений с митингов, а объекты группы «Мухомор» – посвящением Pussy Riot, поддержкой которых в значительной мере действо и стало. И все это прошито красной нитью тезиса о том, что искусство, как и жизнь, – это происходящее здесь и сейчас.
О том, что «Тишина – это смерть», сказали во вторник вечером, накануне очередных судебных слушаний и акции в поддержку Pussy Riot. Арест активисткам группы, как известно, продлили, а те, кто уже не уповает на ставшее нарицательным «Таганское правосудие», еще накануне обратились в ЕСПЧ. Протест, кстати, ширится – по красной дорожке нынешнего Московского кинофестиваля в маске Pussy Riot прошла режиссер Ольга Дарфи. А в ARTPLAY есть ставшие брендом Виктории Ломаско «судебные» комиксы – прежде она делала про кураторов Самодурова и Ерофеева, нынче ее перо спешило-скрипело о восставших «кисках». По идее, акции в защиту девушек могли бы пополнить экспозицию видеороликом, благо документаций протестов тут хватает и даже озвучивший открытие «Тишины» концерт теперь крутят в зале на видео. Но про Pussy Riot – чуть погодя.
Хорошо, если брезгующие contemporary art скептики (междусобойчик, тусовка – пожмут плечами они) не сидели нынешней весной дома. Современное искусство в последнее время особенно заострилось, заточило зубы иронией. То в галерее Paperworks накануне митинга 4 февраля выставкой ратовали «За честные выборы», то на тот же ARTPLAY свезли плакаты с митингов (под вывеской «Вы нас даже не представляете»), то к музейной ночи приурочили шествие художников «Кочевого музея» по бульварам… Актуальное искусство с репортерской оперативностью чувствует горячие точки, пульсацию остроты – и вздувается напряженной жилой, предлагая узел скручивания политики, социума и культуры – неравнодушие. Притом делает это совершенно законно на своей художественной территории.
Девизом «Тишины» (название отсылает к альбому панк-группы «Тараканы», а через их голову – к лозунгам американских активистов 1980-х) мог бы стать парафраз декартовского Cogito ergo sum, «Мыслю, следовательно, существую» – «Не молчу, значит, живу». Как любой протест, как «шершавый язык плаката», выставка частенько звучит агрессивно (она и вправду выдает много децибел) и временами бывает пафосна почти в духе кафкианского Йозефа К.: «прозрение требовало широкого жеста», – комментирует писатель велеречивое выступление своего героя на первом допросе «Процесса». Но теперешний показ остается именно выставкой, выплывая на спасательном круге иронии от искусства. Документации политической активности (вплоть до последних митингов) умело сплетены с арт-объектами, что оставляет действо все-таки в области художественной (и тем выгодно отличает от демонстрации протестных плакатов под лозунгом «Вы нас даже не представляете»), хоть и с политическим запалом. Параллелью протестным выплескам на улицы, концертам с митингов – как рельс на бегущей вперед дороге – становятся то работы Германа Виноградова вроде замечательно пузатого бака по имени «Огрямох Трясоховый» или беспокойно шелестящей в жбане фольги – то китчевый музыкальный «Золотой диск» 1982 года художников-пересмешников из группы «Мухомор». Музыка как самый непосредственный и не поддающийся объяснениям способ эмоционального воздействия цементирует все действо. А повседневность тут препарируют по-живому.
Поэтому главное место – за Pussy Riot. Куратор Татьяна Волкова не рассуждает, имели ли их акции отношение к искусству или к чистой политике, но за самими девушками оставляет место у алтаря. Ведь Малый выставочный зал ARTPLAY с его вытянутым пространством, разделенным будто на три нефа, вполне себе метафора храма с отделенным преградой алтарем. В этом отсеке и прижились съемки перформансов Pussy Riot да рефлексия художников о происходящем с девушками теперь. Например, инсталляция Gogol’s Wives с клеткой для подсудимых: платьице на одной половине, стул на другой, между ними решетка. Напоминает разом и суд, и церковную исповедальню.
А центральное пространство группа Electroboutique вместе с Сергеем Касичем оглушили интерактивным «Голосом свободы», прозрачно намекающим на радиостанцию и связанную с ней коннотативную цепочку. Выбираешь звуковой режим, жмешь на кнопку подключенного к телеэкрану синтезатора – и своим-«не своим» голосом Никита Михалков выводит «инновация», Шевчук – «унижение», Всеволод Чаплин – «гомосексуальный контакт», а тот, кто на самой верхушке, – «незави-и-исимость»…
Далеко ли от мухоморовского «Золотого диска», от тогдашних Цоя и ДДТ до сегодняшнего «Белого альбома»? Тут – рукой подать, только это не движение «в лоб», а рельсы жизни, разные ее ракурсы. Собственно, показ начинается незатейливой инсталляцией Анастасии Рябовой и Валентина Фетисова «Из детского сада на баррикады», где Смешарик и игрушечный мобильник угнездились на давнишних, по-новому актуальных призывах вроде «Долой кухонное рабство!». Эти «Прототипы для игрушек массового производства» тоже вещали что-то злободневное, да батарейки у них быстро сели. Но даже их молчание – не пустой звук. Потому что «Тишина – это смерть», а обсуждение острых тем в «мертвый» летний сезон – знак того, что молчать не собираются. Эта выставка – архив протестов, архив с открытым финалом.
Протестная тишина — Артхроника
Протестная тишина
ДИАНА МАЧУЛИНА о выставке «Тишина – это смерть» в Центре дизайна Artplay
Татьяна Волкова, куратор выставки «Тишина – это смерть», проекта о роли отечественной рок-музыки в общественных протестах, очень верно разделила экспозицию на две части. На втором этаже зала Artplay помещены 1980–90-е, нулевые – на первом. Действительно, где-то там пролегает граница между музыкой как манифестом перемен и современным ее состоянием атрибута того или иного, по сути – любого образа жизни. Хорошо это или плохо, но рок перестал быть рупором всенародного протеста.
Пресс-релиз начинается с фразы: «Хэштэг #музыкабаррикад держится на вершине трендов отечественного Твиттера, это означает, что она является важной составляющей текущих общественных событий». Уже здесь начинаются неточности. Это ложный «индекс цитируемости» – поисковый запрос не содержит конкретных слов из песен, это просто тренд такой. Кого цитируют, поют, кто врезался в память нескольких поколений как пароль – так это рокеры 1980–90-х. Но выставка не о них, а о тех, кто существует в трех модальностях – как музыкант, художник и активист, причем в разных пропорциях. Вот тут-то и выясняется интересное. Авторов 80–90-х как-то и не назовешь активистами, их протестом было их творчество. Никаких прямолинейных и банальных призывов к протесту в них не было. Но инаковость, абсолютное несоответствие этих работ протухшему позднесоветскому официозу и было подрывным моментом, оно сносило крышу тем, кто сталкивался с андеграундным творчеством. Вот шаманские объекты Гарика Виноградова – глобус на примусе, хоккейная клюшка с гитарным грифом и струнами, две бутыли, содержимое которых обозначено как «Сила любви» и «Вкус свободы». Ничего политического, но странность этих предметов несовместима с официальной системой. Сюжет картины Сергея Воронцова – смена направления в творчестве художника, на холсте прямо написано: «Завязал так рисовать с февраля 1988 года», и для пущей убедительности нарисован знак пешеходного перехода – к новому этапу. Сугубо личное решение, но декларировано оно решительно, как общественно важный лозунг.
Выступление группы «Аркадий Коц» © Артхроника
Конечно, на самом произведении, созданном в 80–90-е годы, последующая перемена политической позиции автора не отражается. Например, участник художественной группы «Мухоморы» Константин Звездочетов отказался участвовать в одной выставке вместе с Pussy Riot. Надо полагать, потому, что стал он теперь человеком глубоко православным. Однако легендарный «Золотой диск» от того ничего не теряет. Когда в песне «Интимное» под скучный советский телевизионный «музак» хорошо поставленный дикторский голос с возвышенными и умиротоворяющими интонациями читает текст: «…глупышка-детка из старой сказки, зачем тошнишь ты тут мне на коврик, не надо водку мешать с портвейном…», – из этого сочетания мещанской истории соблазнения девицы и целомудренности телевещания вылезает весь фальшак той жизни. Странно, что сделавший это человек не видит ничего парадоксального в том, что церковь освящает танки и благословляет идущих на войну, и делает еще много странного, достойного быть воспетым в постмодернистском стиле. Остается надеяться, что нам не понадобится так же много лет, как во времена советские, чтобы всем стало понятно, что мы не туда поворачиваем.
В нулевые на первый план вышла политическая позиция, ведущим жанром стал активизм, а музыка – скорее саундтреком к политической позиции. Многие арт-объекты к музыке имеют очень опосредованное отношение. Так, Настя Рябова и Валентин Фетисов взяли детские музыкальные игрушки, запускающие при нажатии на кнопочку примитивные электронные мелодии «для развития слуха младенца», и заменили их на протестные лозунги. Иван Бражкин сделал «караоке», в котором звучат протестные лозунги с разных демонстраций. Чернышев и Шульгин выставили рояльчик, подключенный к экрану: нажимая на кнопки, можно микшировать музыку из нарезанных на ноты выступлений разных политиков. Все это увлекательно, и есть даже ирония по отношению к протестному движению – но музыка где? Такая, чтобы как «Интернационал» или Цой, чтобы петь вместе с огромной толпой, но чувствовать себя не в толпе, а движением единомышленников. На нескольких видеопроекциях – подборки клипов «Бомбил», «Кровостока» и группы «Двери» (новая, музыкальная инкарнация арт-группы «ПГ»). Первые две группы можно слушать через наушники. Это еще один удачный кураторский прием, потому что такая музыка хороша для индивидуального прослушивания и может быть популярна в определенных социальных группах, но она никогда не сможет объединить тех, кто сейчас разобщен. Группа «Двери» звучит через динамики. Но из-за какофонии других звуков вокруг почти невозможно разобрать ни слова, ни музыку. Главным становится видеоряд.
Марина Напрушкина, Юлия Стаусова. Кровавая нефть, вонючий газ (лозунг с акции FreePussyRiot в Берлине). 2012 © Артхроника
В этом, как и во всем остальном, что можно счесть техническими неудачами экспозиции, видится все же какая-то задумка. На втором этаже у Николы Овчинникова интерактивный объект, обелиск с фортепианной клавиатурой – не работает. Я присматриваюсь: нет, не шутка – и провод подключен, и динамики вмонтированы, а звука нет. И тут мой знакомый подходит и говорит мне: так это же обелиск, в память о погибших, рок-н-ролл мертв, поэтому ничего не слышно. Так и у «ПГ» ничего не слышно, потому что важнее их художественная, активистская и антифашистская деятельность. Именно она важна как протестный контекст, а не какие-то отдельные фразы из песни, которые могли бы стать лозунгом. Главная «фишка» клипа – картинка, видеоряд, который запоминается намного сильнее. Клипы для группы «ПГ» делает художник Дмитрий Булныгин, и его видео с колонной анархистов на демонстрации 12 июня 2012 года, которое показывают на этом же экране – пожалуй, единственное произведение из подборки нулевых, которое отвечает за силу музыки. Но это не рок, а электронная музыка. Здесь нет слов, только чистая энергия, однако, как ни странно, содержащая определенную идеологию. Те, кто не с ними, не станут слушать такую музыку – и это «рок» в старом его понимании. Те, кому эта музыка понравится, могут разделить воззрения тех, кто показан на этом видео.
Об эмоциональной и смысловой функции саундтрека я серьезно задумалась дважды за последние три года. Первый раз – когда посмотрела фильм «Бубен, барабан» Алексея Мизгирева. После конца фильма вдруг понимаешь, что ощущение безысходности от фильма порождено отчасти и тем, что в нем не было ни одной мелодии. А вот в ряде фильмов Балабанова такая же дерьмовая жизнь может восприниматься как выносимая и даже героическая благодаря поддержке русского рока. Если музыка и может существовать как проводник идеологии, то только через кино, видеоряд. Второй раз мне пришлось задуматься о роли саундтрека на мероприятии, в котором участвовал опять же Дмитрий Булныгин. Это было silent disko в Актовом зале на «Фабрике», которое было еще и DJ battle между питерским и голландским диджеями. Silent disko (придуманное художником Иваном Бражкиным) – это дискотека, на которой все слушают музыку через наушники. В результате человек без наушников, выйдя на танцпол, попадает в мир безумия: вокруг него люди в полной тишине размахивают руками и ногами. Пока не услышишь музыку, выглядит пугающе. На «Фабрике» дело осложнялось тем, что наушники переключались с питерского канала на голландский и обратно. Но единожды ощутив, что по движениям танцующих, их интерпретациям ритма нельзя угадать, что именно они слушают, даже в наушниках невозможно было понять, кто на каком канале. Музыка не объединяла, зато виджеинг Дмитрия Булныгина, умудрявшегося подобрать такое видео, которое чаще всего ложилось на оба звуковых канала, и был ритмом, объяснявшим танец.
Анастасия Рябова и Валентин Фетисов. Из детского сада на баррикады. 2012 © Артхроника
Возможно, ситуация сейчас настолько парадоксальна, что лучшим саундтреком к протестам является современное искусство. Целый зал на первом этаже отведен трибьютам (посвящение, музыкальный аналог художественного «оммажа») Pussy Riot. Все представленные посвящения новомученицам российского режима – визуальные. И то, что они сделали, что стало объединяющим для самых разных протестных групп – это акция, медиа-арт, но не панк-рок. Может быть, шедевр живописи: на фоне неуместной для христианства роскошной золотой лепнины и плохих фресок ХХС – три ярких удара чистого цвета. Именно их все и цитируют, но не в Твиттере, где ничего не помещается в скромные 150 знаков, а на улицах и в сетевых фотожабах. Цитируют, конечно и слова «Богородица, Путина прогони!» – но далеко не всегда, чаще показывают просто картинку. Это нивелирует смысл выступления девочек. Что важно для смысла акции – то, что это был не панк-рок, а панк-молебен. Именно молитва, а не просто песня, иначе это не имело бы никакого смысла. Когда никакие рациональные, цивилизованные способы, вроде апелляции к законам или правам человека, не работают, остается обратиться только к высшим силам.
Сегодня сильней картинка, а не звук. Это признает даже власть: за музыку никого еще не посадили, а за искусство многих уже пытались и в конце концов упекли за решетку трех девочек, чтобы защитить добрых православных. Это доказывает, что музыка не имеет протестного потенциала. Хоть услушайтесь своими оппозиционными песнями, вам ничего за это не будет, музыка – ваше частное дело.
На открытии выставки был еще один раздел – собственно, концерт. Он прошел на двух площадках, на улице и в выставочном зале. В зале ближе к вечеру сыграли несколько групп, среди которых можно было выделить хедлайнера, «Среднерусскую возвышенность», и группу «Корабль», ставшую известной еще до победы явления, которое популярный в девяностые писатель Дуглас Коупленд назвал «музказуистика» – все более дробная и детальная классификация музыкальных увлечений.
Все слушатели помнили корабельное «Нет бабы – нет слез» и хиты «Среднерусской возвышенности», подпевая словам «сталинские дома сводят меня с ума» и «я не дам поцелуя без любви». Жалко, что не было песни «Галя гуляй». Слова «соки пиво воды табак пельмени дай мне уткнуться лицом в твои колени» – округлость женского колена, в переводе «Лили Марлен» у Бродского означавшая что-то вроде «Make love not war», здесь была символом прибежища для тех, кто хочет бороться, но забыл, как это делать.
Пришедшие знали, что они хотят услышать, но их было очень мало. Надо думать, потому, что ощущение людской волны на концертах, которое было очень сильной стороной рока, умерло. Да что там, даже позднейшая форма этого ощущения, не такая уж протестная – рейвы – тоже в прошлом. Музыка теперь редко бывает живой, чаще в записи. «Живая музыка» – это то, что пишут ради рекламы при входе в кафе, и приличный человек сразу понимает, что ему нужно искать другое заведение, так как в этом посетителей оглушают бездарными текстами и примитивными мелодиями, чтобы сделать менее очевидным то, что выпивающим не о чем говорить за выпивкой.
Теперь хорошая музыка, любого типа, хоть опера в хорошем исполнении, хоть джаз, хоть рок – дело приватное, ее слушают в плеере, в машине, вечером дома или в клубе в компании друзей. Просто драйв похода на концерт устарел, ведь впечатление от встречи с десятками тысяч единомышленников можно получить на митингах. Сегодня своих узнаешь визуально – по выражению лиц, по этим белым ленточкам, плакатам и словам на них, молчаливым, являющимся в виде текста без мелодии.
Георгий Литичевский. Авторская реконструкция работ 1980-х гг. © Артхроника
На уличной площадке выступила группа «Аркадий Коц». Ее фронтмены – поэт Кирилл Медведев, номинант премии Андрея Белого, основатель «Свободного марксистского издательства», и художник Николай Олейников, член группы «Что делать?», неоднократно представлявший Россию на самых значительных международных выставках. Они действительно стали #музыкойбаррикад благодаря песне «Стены рухнут», спетой в автозаке, куда они попали в день первого судебного заседания над Pussy Riot. В других известных вещах группы – лирика Александра Бренера, художника и поэта настолько радикального, что даже искусствоведы, склонные поощрять протесты, начинают мяться, когда нужно высказать свое мнение о Бренере. И группа «Аркадий Коц» сделала интересный ход: абсолютно маргинальную поэзию они перевели в формат песни, адресовав намного более широкой и разнородной аудитории, которая достигла такого протестного накала, что готова понять и принять как свое то, что ранее с возмущением бы отвергла. Контраст нежного и жесткого в словах «Без любви ничего не получится, без любви революция ссучится», или фраза «Мысль без действия – лысый еж» из песни «Президент», где стебутся над президентами всех стран, не могут не стать хитом.
Но на выставке в формате концерта, сделанной вместе с «Партизанским музеем», за революционным названием которого стоит галерея «Триумф», в углу двора на джентрификационной территории все это звучит не так, как в автозаке или на Youtube. Скорее похоже на сцену оппозиционного митинга 12 июня 2009 года, когда люди собрались вместе не музыку слушать, тем более, что ее не очень хорошо слышно. Концерт на открытии выставки длился больше пяти часов, но изрядную часть времени зрители общались в формате вернисажа. Время митинга ушло на какие-то попытки понять дальнейшие действия, на встречи друг с другом, а не с лидерами, и группу не так уж внимательно и слушали, как и все, что звучит со сцены. Музыка как нечто осмысленное распространяется теперь все же по другим каналам.
После группы «Аркадий Коц» выступила группа I.H.N.A.B.T.B., в искусстве известная как «Еликука». Прямые воспитанники русского нью-вейва, в искусстве неожиданно смешные и потому четкие на фоне всеобщей мутной насупленности и озабоченности, на концерте они выступили не столь оригинально. Вроде и кричали, и слэм устроили среди пары десятков слушателей, а все равно как будто тишина.
Если согласиться с группой «Тараканы», строка из песни которых стала названием выставки, что «Тишина – это смерть», то вряд ли можно из этого негативного заявления вывести нечто жизнеутверждающее. А что тогда жизнь – звук? Какой? Голос или музыка? Но на выставке не было ни того ни другого. Не было тишины, был лишь шум, какофония кричащих каждый о своем. Предположим, что музыка – способ увлечь за собой людей, но в этом хоре равно неразличимых громких голосов прозвучало особенно выступление Георгия Литичевского, на выставке представленного своими эстетически провокационными работами восьмидесятых. На уличной сцене во время смены групп, перед I.H.N.A.B.T.B., он стал вполголоса читать с экрана iPad какие-то сложные и очень увлекательные размышления. Публика начала прислушиваться, сработало старое правило, что нужно говорить тихо, чтобы к тебе были внимательны, а кроме того – интересно же. Литичевский читал «Мысли» Блеза Паскаля. Как он рассказал, на тот день пришелся день рождения Паскаля, жизнь и работа которого явно соотносились с темой выставки. Его деятельность была мультидисциплинарной, среди прочих научных увлечений он написал трактат «О звуке». Звук как феномен интересовал его с юности, Паскаль однажды был поражен случайным наблюдением за семейным столом: задели вилкой фарфоровую тарелку, и она звучала до тех пор, пока кто-то не прихватил ее пальцами. Внезапно Паскаль бросил свою научную деятельность, посчитав ее грехом, и обратился к метафизике. Но и в религиозных изысканиях он остался на стороне разума, примкнул к янсенистам, которые вызывали большое беспокойство инквизиции, и утверждал вместе с ними свободу метафизического самовыражения. Как говорит художник, Паскаль боролся с тем, о чем и сегодня идет речь, осмыслял конфликт общества и «организаций, которые приватизируют компетентность в решении метафизических вопросов. Необходимо радикальное освобождение метафизической мысли, ее радикальное отделение от мысли общественной и практической». Литичевский выступал вместе с молодежью I.H.N.A.B.T.B., и смысл совмещения был именно в том, что они заглушают мысли Паскаля о религии. То есть выйти из неразрешимых проблем бытия, одолевающих в тишине, можно, погрузившись в волны звука. Но в действительности интереснее было слушать мысли Паскаля, чем неразборчивые музыкальные эмоции.
Может быть, и черт с ним, с традиционным роком, путь покоится с миром, если он уже не способен быть лейтмотивом, а просто умножает информационный шум. Песня «Тараканов», из которой взяли название выставки, начинается такими строками: «Я видел, как те, кто ушел из игры, Стали взрослыми за несколько дней. Когда больше нет подростковой мечты, Что ты будешь делать с жизнью своей?». Глупый детский вопрос. Что делать, повзрослев? — сидеть и думать в тишине о том, что делать дальше.
Диана Мачулина
Выставка «Тишина – это смерть» продлится в Центре дизайна Artplay до 1 июля
Арсений Сергеев. Активаторы
Этот текст переписывается уже в 8 раз, я заканчиваю его в 20-х числах февраля 2012 года, четыре месяца спустя окончание события, которму он посвящен. Тогда идея показать то, что делается для улицы в нейтральных пространствах выставочных залов, казалась и занятной, и спорной. Не потеряют ли силу, будут ли восприниматься адекватно работы, созданные для общественных пространств и обращенные отнюдь не к любителям актуального искусства?
Успех экспозиции показал, что вопрос не имел смысла, а актуальность выставки имеет далеко идущие последствия, нежели только фиксирование очевидно интересного явления актуального искусства. Мое понимание значения фестиваля «МедиаУдар» менялось с развитием политических процессов в стране, которые последовали некоторое время спустя его закрытия. С декабря 2011 сдвиги в политической жизни России начали требовать внесения все новых и новых корректировок в эту статью. Смысл и значение этих событий подтверждали мои предположения, которые я оставлял «на сладкое» – для выводов в конце этого текста. Выводы эти – о роли современного искусства и актуальных художников в современном обществе неожиданно для меня оказались довольно пафосного свойства. Но обо всем по-порядку.
В 2002 году на фестивале голландского современного искусства в Екатеринбурге, на котором мы Наилей Аллахвердиевой продюсировали проекты для городской среды из российско-голландского проекта «Дебаты и кредиты»* (*«Дебаты и кредиты» – медиа искусство в публичной сфере. Кураторы Эрик Клюйтенберг и Татьяна Горючева, Екатеринбург, Москва, Амстердам 2002), была одна замечательная работа – «Активатор» Лео Ван Монстера – это такой, зловещего вида, металлический ящик, который нам удалось установить у эскалатора в метро. Всякий раз когда очередной пассажир сходил с эскалатора в ящике срабатывали сенсоры и он бравурно проигрывал очередную музыкальную фразу из российского гимна. Объект этот вызывал целую гамму эмоцией у прохожих – от испуга до радостной улыбки. Максима о «власти народа» обрела визуальное воплощение – эскалатор в напряженном поле арт-объекта стал трапом для многочисленных «первых лиц». Примечательно, что серьезные вопросы в этой работе – о личности и государстве, ценности индивидуума, относительности формализованных статусов и ритуалов, и, главное, об ответственности – поднимались в остроумной юмористической форме. Медиа-инсталляция демонстрировалась реальном пространстве и вполне адекватно воспринималась обычными горожанами никак не готовыми к встрече с современным актуальным искусством. Тогда я отметил для себя потенциал проектов ориентированных на общественные пространства – трансформируя повседневность, видоизменяя среду, такие работвы влияют на настроение людей и тем самым инспирирует-инициирует, а то и напрямую участвует в изменениях общественной жизни. «Активатор» стал для меня метафорой обозначающей художников, которые мне интересны, и термином для произведений, с которыми я хотел бы работать, как куратор.
Художники-активаторы намагничивают ситуацию, подают пример поведения – произведения-активаторы меняют нашу жизнь. Изменения в обществе начинаются с изменений в культуре. И теперь я знаю точно момент, когда, уже не чаемое, гражданское общество начало кристаллизоваться из атомарных протестных настроений «на кухне». Уверен «Марши несогласных» и акции «Стратегии 31» мало повлияли на его становление – главное свойство всех этих инициатив пораженческая фактура. Неуспех не может вдохновить. Неэффективность акций «несистемной оппозиции» как раз в их визуальной убогости. Как верно заметил Эндрю Бойд: «Неоформленный протест выглядит отталкивающе – это просто группа угрюмых и явно агрессивно настроенных людей». Поскольку причина по которой они собрались вместе не видна, их агрессия непонятна, необоснованна и может быть интерпретирована как угодно. Поэтому и жесткая реакция властей выглядела вполне оправданной и всегда получала поддержку молчаливого большинство – большое количество рассерженных людей настораживает и пугает обывателей. Одновременно «сурковская пропаганда» долгое время опережала и переигрывала оппозициию именно потому, что руководители «молодежных прокремлевских» организаций понимали силу образов. «Нашисты» всегда визуализировали продвигаемые идеи – унитаз для книг Сорокина, муляжи голов оппозиционнных политиков (которым «тут не рады») насаженные на колья и поросенок-эстонский премьер-министр на Селигере, «Белые фартуки» и т.п.
Так когда гражданское общество стало осознавать себя таковым? Ответ: после знаменитой акции группы Война – «Хуй на Литейном» («Хуй в плену у ФСБ»). Виртуозно выполненная шутка использующая кинематику разводного моста, благодаря социальным сетям мгновенно стал культурным достоянием – миллионы перепостов и комментариев превратили гигантский рисунок, эстетически близкий заборной пахабщине, в иконическим образ объединяющий людей. «Вызывающая выходка» художников показала тональность, дискурс будущих протестов, и, конечно, пример – если несколько человек могут успешно сделать публичным свое отношение к властям, чего могут добиться тысячи людей выйдя на улицу с внятно оформленными (визуализированными) требованиями? Важные качества «Хуя на Литейном» – простота, остроумная игра с контекстами, обращение к скоморошеский традиции юмора телесного низа. Смех гораздо эффективней требований, (особенно когда на требования не обращают внимания) – его невозможно сдержать. Смех запускает цепную реакцию разрушения зверски серьезной репутации власти – но, главное, канализирует энергию конфронтации. Если власть держится на страхе, конфронтация только укрепляет ее, смех же рушит авторитет фатально – нельзя повиноваться тому, кого ты не воспринимаешь всерьез. Смех лишает власть силы. Важно так же, что этот мощнейший удар по своей репутации, власть не могла ни предотвратить, ни отбить – у нее для этого нет инструментов, она не в состоянии говорить на этом языке – поэтому работа группы «Война» не только катализировала объединение «сетевых хомячков» в гражданское общество, но показала и метод оформления протестов на Болотной площади и проспекте Сахарова и других оппозиционных инициатив.
Гражданское самосознание «рассерженных горожан» безусловно формировалось под влиянием другого визуально успешного массового протеста – движения «Синих ведерок».
Эти фальшивые мигалки из детских пластиковых ведерок на крышах автомобилей в московских пробках, знак ежедневно высказываемого презрения к первым лицам страны которые и прямо, и косвенно несут ответственность за эту константу жизни в городах-милионниках. Сообщество синих ведерок эфемерно, но многочисленно – уже около двух лет многие автомобилисты возят с собой игрушечные синие ведерки и устанавливают их всякий раз, когда стоят в пробках пропуская очередной кортеж.
Протестующие на Болотной площади и проспекте Сахарова породили принципиально новый метод оформления протестов, а российская политическая культура получила феноменальную волну осторумного визуального и текстового творчества как профессионалов (среди авторов протестных плакатов – известные художники и дизайнеры, студенты «Британки» и «Полиграфа»), так и простых обывателей. Такого количества визуального и текстового креатива одномоментно не видели еще никогда в России.
Этические разногласия с властью трансформировались в эстетически визуально оформленные требования – от них уже не отмахнешься.
Параллельно стало видно, что власть не выдерживает креативной конкуренции с протестующими – слабость власти стала видна – все ответные ходы лишь заимствование и масштабирование находок художников-активистов. Весь «креативный талант Суркова» на поверку оказался не более чем «смелой» апроприацией наработок арт-активистов и замешивании из них гебельсовских коктейлей – типа злосчастного Путинюгенда (движение «Наши»). Барабанная акция в поддержку ЕдРа на парламентских выборах — это реплика «Нашистов» оригинальной акции с барабанами АКМ-Ленинград. Автопробег в поддержку Путина — всего лишь копия Белого кольца оппозиции. Бросается в глаза и унификация, креативная серость и казенность оформления митинга на Поклонной горе и других подобных прокремлевских акций по всей стране.
Возвращаясь к фестивалю понимаешь, что он оказался очень кстати – накануне широкомасштабных злоупотреблений властей в ходе выборов, МедиаУдар стал развернутым наглядным пособием, мастер-классом визуального выражения протеста для «рассерженных горожан». Улица уже не «корчится безъязыкая»* (*В.Маяковский) – теперь улица говорит четко, ясно, образно.
Однако возможности художественного активизма шире чем просто эффективный инструментарий политических протестов – «активаторы» показывают другое отношение к пространству окружающему людей. Художник выходит на улицу не только по политическим мотивам. Вместо требований переустройства, он сам никого не спрашивая, переустраивает окружающую его реальность – это приносит гораздо больше удовлетворения. Именно это движет Кириллом Кто, когда он «концептуально» закрашивает тэги граффитчиков (серия «BUFF») или борется за безопасность городских пространств – помечая опасно торчащую из стен арматуру (проект «Торчит»). Дмитрий Булныгин делает свои «Улучшения на районе» творчески «дорабатывая» навигацию и рекламу по маршруту от своего дома до метро в первую очередь для себя своих друзей. Паша 183 дарит свой сюрреалистический сюрприз всем, кто живет в огруге его мастерской преобажая фонарный столб в дужку гигантских очков «протаявших» на свежевыпавшем снеге. Монументальные обращения Тимофея Ради к горожанами с билбордов и стен домов («Сегодня хороший день», «Мы молоды», «Соберись») визуализация их голосов. Московский художник Make делает велосипедные дорожки и маршруты, до которых никак не могут дойти руки московских муниципалитетов. Активистские проекты меняют точку зрения на городскую цивилизацию, которая после трагедии 11 сентября оказывается хрупкой, уязвимой и требует бережного внимательного отношенияи – такой она предстает в «Мосту-на-костяшках-домино» Тимофея Ради. Художники пытаются влиять и на самосознание горожанина относительно своих возможностей – только нарисованные «Двери» Ольги Зовской нельзя открыть в принципе.
Итак, Художники-активисты, выходя в открытую городскую среду создают «произведения-активаторы» изменений – отсюда и сила, которую они обретают и ответственность за высказывание, которая автоматически наступает в пространствах «приватизированных всеми» – принадлежащим городским сообществам. «Многое мы можем сделать сами не ожидая резрешения или одобрения властей», – говорят художники-активисты своими работами на улицах городов. Теперь они формируют понимание городской среды, расставляют эмоциональные акценты, наполняют общественные пространства смыслами, способствуя в итоге росту «общественнной собственности».
У художников теперь новая роль – «социальный эксперт», и грех от нее отказываться.
Многим художникам придется пересматривать многое. В будущее возьмут не всех. Но у художника есть настоящее – города, это огромные мастерские, где работы хватит всем и эта работа важнее персональной карьеры и коммерческого успеха с музеефикацией в конце. Эта новая роль искусства порождает вопросы на которые не просто найти ответ.
Каков теперь статус произведения искусства? Каковы теперь статус музея и галереи? Какова теперь роль арт-рынка? Что делать с системой звезд? Как финансировать обществеенно-полезную деятельность художников так, что бы она не потеряла своей силы и не формализовалась, не превратилась в очередной тренд?
Думаю, решения будут найдены, если все мы постоянно будем задавать главные вопросы:
– Для кого и для чего делается искусство?
– Кому адресовано послание художника?